"Брелок"

А. Атапова

И вот опять, в который раз отложив в сторону перечитываемый томик Набокова, я достаю из внутреннего кармана джинсовой куртки ключи. Они еще хранят тепло тела и брелок на них как живой и мои пальцы не дают остыть ему, неспешно ощущая испещренность сотнями крошечных вдавлений от слепо тыкающихся в металл брелка мелких монет и ключей, пленников кольца.
Еще в самом начале нашего знакомства был с тайным умыслом подарен мне этот брелок – металлический, тяжелый, сияющий от никеля – именно такие вещицы мне всегда нравились, с пошлым искусственным бриллиантом, который вынул из гнезда в первый же день перочинный нож, и твоими инициалами на небольшой, специально предназначенной производителем под гравировку отшлифованной панели.
Прошел уже почти год с тех пор как мы расстались, ушла та нестерпимая боль из сердца, оставив за собой лишь тупую тяжесть потери и непонимания, но пальцы неподвластно лезут в карман в который раз (сотый, тысячный, миллионный) пройтись подушечками по неровности гравировки твоих инициалов и заставить легкие сделать глубокий вздох, а душу – опечалиться.
В ходе нашего заочного знакомства и долгой переписки – мы перебрасывались иногда десятком электронных писем в день – я так и не смогла не смотря на то, что всегда хорошо разбиралась в людях, понять тебя, понять зачем ты пишешь, понять, что хочешь от меня, старшей на семь лет. Семь лет… Ничтожная на первый взгляд разница в возрасте, но когда тебе девятнадцать, а мне – двадцать шесть, она становится солидной – разный круг общения, разные интересы, но я как наркоман жаждала очередной дозы – твоего письма, пусть с массой ошибок, совершенно бессмысленного, из одной строчки, но твоего…
И вот, преодолев границы и пропасть километров, я стою перед тобой, пораженная непохожестью оригинала на фото. Белая обтягивающая трикотажная майка, синие шорты, кроссовки – все так просто и гармонично с безудержно вьющимся морем пепельных волос, некоторые ручейки которых непокорно отходят от русел, предназначенных им расческой и следуя велению ветра уходят в стороны, но ты их ловишь и возвращаешь обратно. Твои глаза и лицо абсолютно ничего не выражают. Я не могу понять рада ты мне или нет и о чем твои мысли, я в замешательстве, но ты как магнит – дьявольски притягательна.
Несколько ночей подряд мы спим в одной комнате. Ты ходишь предо мной в легкой ночнушке – крохотный кусочек шелка позволяет тебе соблюсти приличия, а моим глазам созерцать великолепие заботливо ухоженной кожи, красоту аккуратных маленьких грудей, чувствовать любовь природы, с которой она сотворила твое тело. Мы ведем сидя на кухне, подобрав ноги на табуреты, долгие ночные беседы ни о чем и я хватаю в каждый удобный момент сигарету, пытаясь табачным дымом унять возбуждение, утихомирить пошлость желаний и скрыть за неспешностью затяжек мысли. Но я не могу понять тебя, не знаю о чем ты думаешь, чего хочешь и испытываю потому несвойственную мне робость.
Однако, желание берет верх над робостью и на удивление естественно, легко и как-то безразлично ты даришь мне первую ночь иллюзии обладания тобой. Иллюзии потому, что я опять не могу понять твоих мыслей, а лицо все так же скрытно. Белые наволочки с отпечатком твоей головы и совершенно неуместной вышивкой «ришелье» или «с задумкой», как ты окрестила подушечную одежду, навсегда застряли где-то в скрытом уголке моей памяти. 
Что было потом? Не помню. Мы куда-то ходили держась за руки и выслушивая оскорбительные насмешки прозорливых прохожих вслед, с кем-то общались, но я не замечала ничего кроме твоих глаз, твоих волос, тебя, не чувствовала ничего кроме ноющей боли в груди если не видела тебя хотя бы минуту. Желание было только одно – отодвинуть неизбежность, слиться с тобой в единое целое, часть которого нельзя отделить не причинив ей смерть. И было еще одно чувство, необъясненное мной даже сейчас – я не могла тебя понять, понять отношение ко мне, что ты чувствуешь, угадать твои желания, ты оставалась для меня закрытой книгой.
В последнюю ночь ты мирно заснула, а я просидела рядом не отрывая взгляда от твоего лица и боясь нарушить твой сон, пытаясь остановить время, не дать утру наступить.
В день отъезда мы как потерянные бродили по вокзалу – я не могла поверить, что уезжаю – это было сродни добровольному восхождению на эшафот. Ты помнишь как мы радовались полуторачасовой задержке автобуса – продлению агонии? Но смерть неизбежна и нас уже разделяет стекло автобуса. Я давлю на него так, будто оно – единственное, что преграждает путь к тебе… По твоему лицу, оставляя за собой влажные дорожки, катятся слезы. У меня – ком в горле и сердце разрывается медленно и тяжко изнутри. Наверное, я тоже плачу, может, что-то говорю – пассажиры смотрят на меня с испугом, недоумением и жалостью. Я знаю, что несколько минут спустя ты тоже уедешь с вокзала, тоже на автобусе, тоже одна, но в другу сторону, противоположную моему маршруту.
Наконец, я более или менее попадаю в реальность. Ловя на себе взгляды спутников, пытаюсь овладеть собой, взять себя в руки, остановить поток слез. Достаю из рюкзака бесценный трофей - украденный когда-то тобой из школьной библиотеки томик Набокова и пытаюсь выжить, пытаюсь читать. Но в основном книга мне служит прикрытием от любопытных взглядов, – наверное, я опять плачу…
Прошел почти год… Мои пальцы привычно ощущают твои инициалы на брелке. Каждый день я подхожу к дому с тайной надеждой увидеть тебя на скамье перед ним – ты знаешь адрес и обещала приехать… И каждый раз я тщетно заглядываю в штиль нашего общего электронного ящика.
Видимо, я так и не смогла понять тебя… Прости.