В щель между полом и запертой дверью мой нос просовывается легко. С шумом втягиваю воздух. Вот этот особенный запах. Тот, что появляется, когда два тела натираются друг о друга. Просачиваются одно в другое и запах двух сливается в один.

Я уже знаю две вещи. Они так делают, чтобы показать свою дружбу. И если даже хотите – любовь. А ещё – пока они так развлекаются, мне нужно тихо-тихо сидеть в коридоре. Словно меня и нету, так надо сидеть. 

Зато когда они начинают говорить после долгого молчания, мне уже ясно: можно немножко покачать права и вообще напомнить о себе. Например, погонять кота по коридору. Да так, чтобы он когтями стучал, когда его заносит на поворотах. Это срабатывает стопроцентно. Из комнаты выплывает голая Дашка, пытаясь одновременно нащупать ногой убегающую тапочку и снять загнанного на вешалку кота. 

Потом несколько долгих секунд она любуется на себя и на кота в зеркало, жмурясь от удовольствия, которое доставляет прикосновение тёплого котиного меха к телу. Дашка сейчас очень красивая. Какой-нибудь древний поэт сказал бы, что на челе её цветут лилии, на ланитах – розы. А подыскивая соответствующий эпитет для персей, он совсем бы замучался эрекцией. Я так не скажу, конечно. Просто Дашка очень красива, и рот её сейчас пахнет поцелуями.
Налюбовавшись на себя вдоволь, она шлёпает в ванну. По пути приземляет кота на холодильник. Шумит вода. 

А в открытую дверь видно, как на краешке превращённой в логово кровати сидит Наташка. Она мне сейчас тоже очень нравится. На щеках румянец, как на картинах их любимого Климта. Глаза сияют, взгляд отсутствует. И вот, глядя на меня своим отсутствующим взглядом, Наташка спрашивает, обращаясь к кому-то поверх моей головы. 

- Вот как ты считаешь, что она про нас думает?

- Она думает не про нас, -- слышится притворно-сердитый Дашкин голос, - а про то, как бы твои носки сейчас украсть… И вообще, сколько я тебя здесь ждать буду?

Наташку словно ветром сдувает. По пути в ванну носки летят на книжную полку. Понимаю, это у неё принцип такой: подальше положишь – поближе возьмёшь. Хотя, жаль, честно говоря, очень жаль носочков…

Та-а-к, а что это у нас тут опрометчиво брошено на полу? Оп-па. Трусы. Золотые. Блестящие. С кружевами. Натахины. Редкая удача. 

О, вы там купайтесь, а я тут докажу вам свою любовь. Я сейчас по ним покатаюсь-поваляюсь. От избытка чувств подёргаю зубами легко расползающиеся кружева. Даже попытаюсь натянуть себе на голову, чтобы ещё больше пропитаться запахом. Ведь только так, пропитываясь запахами, и доказывают настоящую любовь. Просовываю голову в остатках блестяще-золотого чепчика в дверь ванной. 

- Ах ты…, - Наташка задыхается в гневе, - змея меховая!

- Дерьмо на ножках!, - присоединяется Дашка, -- вредоноска! 

Только исчерпав на этом своё бранное словотворчество, они, филологи хреновы, произносят, не сговариваясь, хором:

- Фу, плохая собака!
А потом смеются. Они у меня всегда так – скажут что-нибудь одновременно, а потом смеются. Гроза миновала. Когда люди смеются, они уже не сердятся. 

Но я в самом дальнем, в самом тёмном углу коридора изображаю порядка ради раскаяние, смирение и покорность жестокой судьбе. По квартире плывёт запах горелых зёрен – кофе варят. Прислушиваюсь, как на кухне жалуется Наташка:

- Нет, ну ты представляешь, изодрать мои счастливые трусы…

Звякает чашка, поставленная на блюдечко. Это Дашка так делает, чтобы удобнее было смеяться, не облиться горячим коричневым пойлом. 

- И как же тебе они счастье приносили?

- Ты, блин, смеёшься, а у меня такая примета. Своя собственная. Если их одеть, обязательно объявится Шорох…

Оказывается, влипли мы круто. Потому что без Шороха, уважаемые друзья и дорогие товарищи, нам просто не выжить. Ни Дашке, ни Наташке, ни особенно мне. Открою секрет, хотя это и не секрет вовсе. Мы втроём очень любим Шороха. А Шорох из нас троих любит только меня. Такая вот драма. Но как же мы теперь, без Натахиных-то золотых трусов, её в гости будем приманивать? А-а-а-у-у-у…Горе-то какое…У-у-у-у…

- Чего она скулит, а, Даш?

- Известно чего, гулять просится…

На меня цепляют поводок и мы с грохотом скатываемся по лестнице. А на улице хорошо. Околоподъездные бабульки дарят карамельки. Голоногие дети играют в догоняшки. Возле помойки, чую, чую её, родимую, ждёт меня селёдочная голова. И вдруг, среди всего этого благолепия – крик:

- Моя сладкая собака! - возле меня на колени в уличную пыль опускается Шорох. Телефон, отстёгиваясь от ремня, медленно, как на киноплёнке, падает на асфальт, подпрыгивает, замирает. Меня подхватывают на руки и покрывают поцелуями. Близко-близко оказывается морда… простите, лицо Шороха. Под глазами-маслинками сеточка морщин – от смеха ли? от возраста? Жёсткий ёжик белой шерсти…, ой, ещё раз великодушно извините, волос, пропах табачным дымом и пивным выхлопом, немножко – последним дезодорантом её последней любовницы, немножко – ручонками её четырёхлетнего сына. 

- Золотой собак мой, - уменьшая децибелы своего голоса до елико возможной нежности, басит Шорох, и внутри меня всё плавится от горячего счастья. Я, извините, писаюсь, не умея сдержать восторга. 

Дома у нас – всё та же культурная программа. Интернет-бордель и клуб элитарного кино, два в одном. Как шампунь с кондиционером в одном флаконе. Шорох шарится руками по клавиатуре, слова печатает, словно гвозди вбивает. Это у них, видите ли, выясняются сложные отношения с любимой девушкой виртуальной любимой девушки. 

Потом, как обычно, на экране возникает фильм и Шорох, заинтересовавшись действом, спрашивает: «Как фамилия режиссёра? Альмодовар? Дайте бумажку, я запишу…»

Трое уткнулись в кино. А мой взгляд прикован к босым пяткам Шороха. Знаю же, что не более чем пару часов назад Шорох наступила пяткой в лужицу варенья. Лизнув пятку, могу даже сказать, какого именно варенья – вишнёвого. 

- Ой, - вздрагивает Шорох своим мускулистым и бронзоватым от загара телом, - ты чё делаешь, девочка… У меня же ноги – сплошная эрогенная зона, - взгляд Шороха затуманивается, она уже не смотрит фильм, а говорит, - странно, почему это все женщины, даже собаки, стремятся меня облизать? Флюиды я, что ли, источаю какие?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Не знаю даже, зачем она так нужна Дашке с Натой. Может быть потому, что иногда наш маленький тихий дом превращается в цирк Шапито, когда приходит Шорох. Большие люди дерутся подушками, как маленькие, взрывают воздушные шарики, стоят на голове так, что со стен падают картины. Хотя чаще они просто пьют водку и смотрят фильмы. 

Вот как сейчас – Шорох, в которую водки влезло больше всех, уткнулась лицом в диванную подушку. Дашка – справа, Наташка – слева, гладят её по голове. И улыбаются друг другу загадочно и безмятежно. Над этой картиной умиления злых сердец летают ангелы и тоже улыбаются, как добрые идиотики. Такое вот у них счастье: усыпить Шороха, которая превращает в кровавое месиво лица здоровых мужиков, сказавших ей слово поперёк. Хотя бы на пол часа приручить как бы. 

А я ведь не могу не поучаствовать в сцене общего блаженства. Мне бы тоже уткнуться куда-нибудь в Шороха своим кожаным носом. Упс.., попадаю в ширинку джинсов. Шорох вскакивает, как ужаленная, стряхивает Ташины-Дашины руки, смотрит на меня мутным взором и произносит, словно диагноз ставит: «Точно, ты по всем статьям - наша чувиха». И падает замертво. 


Вот так они и засыпают втроём на диванчике перед телевизором. А я, зная, что именно сейчас можно позволить себе откровенное хамство, ложусь четвёртой. Прямо поперёк них. Они не замечают, спят. 

На следующий день меня жестоко за это наказывают. Ведут вязаться. Ну и женишка они мне отрыли, я вам скажу… Как они сами выражаются в таких случаях, желая одновременно и выматериться, и сохранить благопристойность. Так вот, они говорят: «Полный песец». 

Жених мой тучный и старый, да к тому же – девственник. Одно достоинство – невероятно породистый. Но мне-то с его породы не воду пить… Вижу насквозь его кобелинскую сущность – вон уже трясётся весь, слюни роняет, повизгивает, так ему не терпится супружеский долг исполнить. А мы-то с Натахой теоретически подкованные, знаем, что к чему. Накануне она Дашуте читала избранные места какого-то псевдо ветеринарного сайта, посвящённые вязке собак: «Кобель приветствует суку, вытягиваясь перед ней на земле. Обнюхивает и как бы привстаёт в танце, поднимаясь на задние лапы… А после вязки может облизывать подруге глаза и спину, благодаря таким образом за любовь…»

И где, хочу я спросить, приветствия и танцы? Где благодарственны поцелуи? Ах, догадался наконец… Облизываешь меня с ног до головы. Эй, только зачем эти прыжки с фрикциями? Ты, козёл, прочь отсюда! Я тебе не Жучка подзаборная! Р-р-р… Вуф! 

Чувствую, что Наташке, не смотря на серьёзность и даже трагизм момента, хочется расхохотаться. Чувствую, что она сейчас как раз вспоминает Шороховский диагноз: «наша чувиха». Ей смешно и немножко стыдно. Она отводит меня в сторонку, гладит по голове, в красках расписывает прелести материнства и произносит, как припев: «Не позорь маму, будь хорошей девочкой.»

Эх, Натаха-Натаха... Мне-то ты хотя бы не ври, я всё равно прочитаю правду в твоих глазах. Это ты объясняй кому угодно, что спишь и видишь одну картину - я с выражением усталого счастья на морде. А возле меня на толстеньких лапках толкаются и переваливаются четыре… нет, пять щеночков. Не ври мне, мама-хозяйка. Это не меня – себя ты хочешь видеть со щенком… прости, сынком. Таким, знаешь, с особенным детским молочным запахом. С такими крохотными пухлыми пальчиками и точечками такими над каждым суставчиком. Одним из тех малышей, на которых ты запрещаешь себе даже смотреть. О которых не позволяешь даже думать. 

Поэтому я и смотрю на тебя глазами, в которых отражается вся мировая скорбь, помноженная на женскую солидарность. Ладно, сердце моё, раз тебе так хочется щенят… своих ли... моих ли… тебе уже всё равно, похоже. Буду хорошей девочкой, так уж и быть. 

И я снова стою, и щёлкаю зубами, ловя от скуки пролетающих мух, пока злосчастный жених тяжело сопит
в ухо и дёргается на моей спине. 

Спустя полтора месяца мы с котом снова сидим тихо-тихо. Хотя люди одеты и даже не закрывают дверей, я знаю – нужно вести себя так, словно меня и нету. Очень хочется чихать от мерзкого запаха их мерзкого кофе. Но, тс-с-с…

В комнате Дашута водит пером по белым листам. Мне, конечно, нельзя смотреть в эти листы. Но на тех, что падают на пол, я вижу, нарисованы чёрно-белые женщины. У женщин виолончельные бёдра Натахи и лукавые глаза Шороха. Дашка скучает по Шороху потому что. И я скучаю.

Другой стол тоже засыпан листами. Только поменьше листы. Наташка, прихлёбывая кофе, чертит ручкой. Только рисует непонятное – стройные ряды каких-то чёрных блошек. И так на каждом листе. Блошиный военный парад, что ли? По-моему, это мерзко. Уж лучше бы женщин… Чую, настал психологический момент, можно улечься брюхом на Натахины ноги. Я же знаю, как они мёрзнут от сквозняка. Пусть она тоже почувствует, как в животе лбами и лапами пихаются щенки. Пусть улыбнётся. 

Странные люди… Смешные люди… считают собак глупыми а сами страдают, не находя ответов на самые простые вопросы. Дашка спрашивает: «Что такое есть в этой псине, чего нет в нас с тобой, раз Щорох её так невозможно обожает?» Но, Дашута, ты же не виляешь хвостиком от заливающей тебя радости, не заглядываешь в глаза. Всем своим видом показывая, что дороже и любимее Шороха в данный момент нет никого?

Почему Наташка поливает слезами дивную Дашкину грудь: «Отчего Боженька всем даёт детей, а нам – нет?» Представляете? Спрашивать такое! Я и то знаю, чтобы получились щенки, надо с мальчиками… э-э-э дружить. А не с Дашкой. 

Как жаль, что вы не понимаете меня… Знаю, это я виновата что из-за уничтоженных трусняков Шорох давненько не появлялась в гостях. Хотя, если честно, при чём здесь это. Как будто сами не знаете, что у Шороха домов – как у зайца теремов. Что Шорох меняет подружек чаще, чем носки, и этим наживает массу проблем на свою пятую точку. 

Но я всё поправлю. Вот будут щенки, и вы позовёте её вместе с сыном посмотреть на маленьких. Вот будут щенки, и вы будете радоваться им, как собственным… Я бы сказала, что люблю вас больше собственной жизни, да только вы не услышите. 

Что мне ещё для вас сделать, а? 
 

"Миниатюры"