- Нет, мир решительно сошёл с ума, - произносит начальница, откладывая газету со статьёй моей жены. Статья так себе – побрехени. Про то, как один мужик с двумя бабами жил шведской семьёй. А начальница у меня мировая. Томная и усталая, похожая на постаревшую и подурневшую принцессу Диану. Я её так про себя и зову – Диана.

Моей жене она бы понравилась. Ей, развратной женщине, нравятся полузавядшие стриженые блондинки с тоской и томностью в очах. Когда мы порой ссоримся, жена отворачивается лицом к стене и бросает роковую фразу: «Ах, так? Вот брошу тебя и уйду. Уйду к Настеньке.» Это она имеет в виду мадам фон Калманович, Земфириного менеджера. Так, кажется, эта должность среди музыкантов именуется. Нет, права начальница. Мир сошёл с ума.

Вот, например, Дмитрий Израилевич, наш замдиректора. Человеку 65 лет, пора бы уже о вечном задуматься, а он всё туда же. Рак с клешнёй, понимаешь… Он у нас, видите ли, друг детей. Наставник молодёжи. Хотя девчонки наши от него млеют. Оно, конечно. Дмитрий Израилевич и покурить вместе с ними на лестницу выйдет, и про Набокова, возведя очи к небу, повздыхает, и слёзки утрёт, выплаканные в его жилетку. Погладит по пушистой девичьей головке своей морщинистой , в пятнышку лапкой, угостит карамелькой, да и денежек до получки без проблем одолжит. Словом, шарман и душка.

Эх, было бы оно всё именно так. Пить бы и мне с Дмитрием Израилевичем кофе на обед, обсуждать литературные новинки да перехватывать до получки. Дёрнул же чёрт стихи свои показать…

Вбегает он на следующее утро к нам в кабинет, благо начальницы не было, и молвит: «Я, -- грит, -- редко хвалю безоговорочно, но тобою написанное – просто шедевр. И такие вещи возвышенные я не могу с тобой на бегу обсуждать, ожидая, что в кабинет вот-вот кто-нибудь нагрянет. Если у тебя вечер свободен, заходи ко мне домой. Жена уехала внуков навестить, поговорим, никто не помешает…»

И я, синдромо даунито, наив бело-розовый, соглашаюсь. Интересно ж послушать, как меня хвалить будут.

А в пустой квартире Дмитрия Израилевича полный ажур. А в пустой квартире Дмитрия Израилевича готовность № 1. На столе тускло поблёскивает запотевшими боками бутылка водки. Газировка, тоже холодная, томится, издыхает бульбиками. Свежие огурчики-помидорчики крупно на блюдо порезаны. Сыр со слезой в вазочке. Ветчина нежнейшая на тарелочке. Оливочки, грибочки. Короче, закуска варианта «Холостяцкая, но ото всей души».

Сам Дмитрий Израилевич кричит мне откуда-то, из глубины коридора:

- Ты иди там, золотко, на кухню, порежь укропчик-петрушечку. А я мигом…, -- и исчезает за какой-то дверью.

Я послушно режу зелень и, переместившись в комнату, рассматриваю книжные корешки. И тут оп-па – Дмитрий Израилевич выплывает, аки Царевна – лебедь. Блестят благородные седины.
Блестит загаром дряблый торс, прикрытый трикотажной майкой. Эх, жаль, геронтофилией не страдаю, а то б не скучать мне на том самом месте. 

- Жарко, -- бормочет хозяин, и, потирая ладошки, садится за стол. Разливаем. В натянутом молчании выпиваем по первой. Потом по второй, по третьей, а запланированной задушевной беседы не наблюдается. Равно как и разговора о моих литературных успехах. Зато заметно захмелевший Дмитрий Израилевич пускается в воспоминания о том, как в юности они с приятелями, снедаемые гормоном, насиловали кобылку. А бедная животина через три дня издохла. От их ли действий, от иной какой напасти – непонятно…

Разливаем по четвёртой. И Дмитрий Израилевич говорит:
- Знаешь, меня всегда интересовала в поэзии тема сексуальности, -- и кладёт руку свою мне на коленку. А я её вежливо убираю. Он снова кладёт. А я уже невежливо, а зло хлопаю дверью и ухожу.

Дома жена смеётся над этой историей, аж до слёз. Снимает очки, вытирает пальцами глаза и утешает:
- Ладно, хоть покормили тебя, и на том спасибо. 

А наутро Дмитрий Израилевич снова вырастает в дверях кабинета. Как ни в чём не бывало, произносит:
- Мы, -- говорит, -- вчера выпили лишнего, так про твои стихи и не поговорили. Давай в выходные съездим ко мне на родину. Снимем там номер в гостинице, поживём пару дней в тишине, на природе. Будем гулять, молоко парное пить. Я тебе такие места, такие красоты, закачаешься…
Э-не-е, дяденька, видали мы эти ваши места, представляем ваши красоты. Поэтому и произношу с елико возможной твёрдостью в голосе:
- Нет
- Да ты не бойся, -- он словно не понимает, тебе ничего не придётся делать. Вот, смотри, билеты. Вот – деньги, купи себе там, чего нужно в дорогу. 
- Нет
И тогда Дмитрий Израилевич делает ЭТО. Он выходит на середину комнаты, и как в наидешёвейшей мелодраме, разрывает на мелкие клочки деньги и билеты. Розоватые, желтоватые, зеленоватые бумажки падают на наш офисный, цвета перца с солью, коврик. Громко хлопает дверь. Я стою, тупо смотрю на этот натюрморт и думаю. Думаю о том, Что впереди три майских выходных дня. О том, что у нас с женой совсем нет денег. О том, что теперь и занять – фиг у кого займёшь. Значит, три дня сидеть дома. Значит, пить чай без бубликов. Значит, н6и к кому даже в гости не пойти. Блин, убить бы за такие жесты…

А шоу продолжается. Дверь открывается, Дмитрий Израилевич с перевёрнутым лицом собирает клочки с ковра, суёт в карман и, обернувшись на пороге, бросает:
- Я… знаю…почему ты так…У тебя…роман… с шефом, да?
Дверь снова хряскает. Снежиночки штукатурки оседают и падают на ковёр. Теперь нашей уборщице придётся клинить, промается все выходные. Мир сошёл с ума…

Вот шеф. Или как он сам себя любит именовать, президент. Эльдар Ашотович, полуармянин-полуеврей, 43 года, женат, двое детей – мальчик и мальчик. Господи, мало человеку проблем с политиками, мафией, налоговой, красавицей-женой и детьми-недоумками. Нет, туда же, конь с копытой…

Мы жили спокойно почти год. Сами судите, где бы мы пересекались. Он – президент, вечно замороченный и спешащий, и я – мельчайший клерк, подставочка для кофеварки. Черт же дернул Диану—начальницу отправить меня к нему письма подписывать. 

Он восседал в своём невероятно приятном, чего греха таить, кабинете. На улице жара, плавится асфальт и мозги, солнце слепит. А у него полумрак, жалюзи прикрыты, кондиционер гудит. Настоящие кожаные кресла приятно холодят спину. Век бы не уходить оттуда. Эльдар Ашотович развинчивает свой Parker, просматривает листы, подписывает.

- Всё, я закончил. Вот. Бери, -- встаёт со своего кресла, протягивает бумаги, делает шаг навстречу…
И тут я оказываюсь в ущелье между креслом и шкафом. От рубашки Эльдара Ашотовича пахнет дорогим парфюмом, а изо рта чесноком. Губы у него мокрые и холодные, он возит ими по моему лицу, а руки тоже мокрые, но горячие – их он пытается засунуть мне под футболку и в джинсы одновременно. Бумаги веером валяются по полу. 

- Что-то у тебя личико раскраснелось, -- ехидно замечает секретарша Ильдара Ашотовича, проницательная, как все секретарши. Змеища…
Дома жена не смеётся. Мы долго-долго сидим на кухне, не включая света, катаем по столу хлебные шарики. Пытаемся думать, но думать не получается. Нам очень нужны деньги. Эльдар Ашотович после поцелуя утопил меня в кресле, сам взгромоздил свой зад на полированный стол и стал жаловаться на жизнь. 

- Вот, я кажусь тебе старым.…Кажусь тебе некрасивым… А будь я лет на 20 моложе…Да не было б у меня никакой жены, мы бы жили вместе с тобой. Ты же видишь, как… Как я к тебе отношусь. Я вижу, ты нуждаешься. А я бы хотел, чтоб тебе было хорошо. Я смогу помочь тебе. 

А в знак хорошего моего расположения к Эльдару Ашотовичу необходимо завтра зайти «в одну квартиру ту неподалёку, да?», для того, чтоб в тишине, и опять же, без свидетелей, обсудить размер моей прибавки к зарплате и премии.

Вилы. Вот мы сидим с женой на кухне, глядим на остывающий чай в кружках. Никак не придумывается, как б на ёлку влезть и далее по тексту. Господи, помоги нам! Господи, помоги! Господи!
- Слушай, -- спрашивает вдруг она, а гипс на сломанной конечности долго носят?
Я смотрю на неё, и мы начинаем хохотать, как безумные. Мы уже поняли друг друга. Как в рекламе, без слов. Взявшись за руки, счастливые, как дети, идём покупать гипсовые бинты для меня. И пару килограммов апельсинов для знакомого врача со «Скорой». Врач заматывает мне абсолютно здоровую руку, изображая «перелом луча в типичном месте». Отказывается от апельсинов и советует стукнуть Эльдара Ашотовича, «суку такую», загипсованной рукой прямо по башке. Расстаёмся друзьями. 

Утром вся контора обсуждает моё ранение.
- Шёл, поскользнулся, упал, очнулся – гипс.
- У тебя там не закрытый, а ОТКРЫТЫЙ перелом
- Нет, золото и бриллианты!

«Брильянтовую руку» все цитируют свободно. Начальница, охая, сама заваривает мне кофе. Дмитрий Израилевич, пряча глаза, приносит огромный, с голову, новорожденного, грейпфрут. На грейпфруте шариковой ручкой нарисовано сердце, пронзённое стрелой, а по стреле каплями стекает кровь. Все хором советуют взять больничный. А я, изображая служебное рвение, гордо отказываюсь. 

Вот, наконец, и шефская квартира для деловых и не очень деловых свиданий.
- Ох, -- говорит он, видя меня на пороге. Романтические планы Эльдара Ашотовича летят в район мужских гениталий, а я смотрю на него честными голубыми глазами. Так обидно, ничего не поделаешь…
- Больно тебе, да?, -- он пытается уменьшить мои страдания в своих объятиях. Но я айкаю и шиплю сквозь зубы, якобы превозмогая нечеловеческие мучения. Похожие на маслины, глазки Эльдара Ашотовича заволакивает туман. Нет, он же не изверг, в конце концов…
Домой меня отвозит Лёшка, шефский водитель. Провожает заботливо едва ли не до дивана, до тапочек, поддерживая под локоток. В моём кармане лежит пачка купюр. Эльдар Ашотович пожалел. 

Жена хохочет и катается по дивану. Потом кидает на диван меня. Забирается сверху, целует, щекочет длинными волосами своими лицо. Приговаривает с невесть откуда взявшимся акцентом:
- Я Эльдар Ашотович. Ты мой пэрсик. Такой попка, вай-вах! Я тэба пачти лублу..
- Блин, Ленка, неужели ты не можешь понять, что мне это неприятно. Прекрати! Ну, прекрати! Ну! Вот тогда она и произносит своё:
- Ах, так? Я брошу тебя и уйду к Настеньке! 
- Ну и давай! А я ещё раньше тебя уеду к Земфирочке! Она не будет шефом притворяться!

Мы бесимся, как щенки. Старый наш диванчик скрипит, кажется, на весь двор. И Ленка, как всегда, стягивает с меня через голову сарафан. И, как всегда, шепчет, приближая свои близорукие, беспомощные без очков глаза к моему лицу:
- Машка, иди посмотри, закрыты ли у нас двери. А то твои соседи подумают, что мы – лесбиянки. 
Я по привычке шлёпаю босиком в коридор, проверяю замки. Пускай их, соседей, думают. Солнце заливает комнату. Мир радостно сходит с ума. 

"Миниатюры"