"Не случилось"

Латунь

Это случилось зимой. С глупой, дурацкой шутки, какие часто рождаются там, где царит любовь. Любовь всех к каждому и наоборот. Чистая и бесстыдная любовь…
Я сказала о любви. Сказала ей. Девушке, которую считала прекрасной. Отказа не было. Был поцелуй. Сначала застенчивый и робкий… А дальше… Горячие волнующие ласки… И … Жар, стыд, боль, тысячи осколков прошлой жизни. И парень, мой парень, сжимающий сильной рукой сигаретную пачку.
Он простит, поймет, он сильно любит. Но я? Но она?
Господи, Как хочется к ней. Вдохнуть. Напиться ее ароматом. Коснуться губами волос… Нельзя. Одна мысль – нельзя. Последняя. И немой вопрос: почему? Будет плохо ему? Нет, не будет. Он просто не поверит, что это серьезно. Он знает, что девушка не станет на его пути. Ведь он же – мужчина. И это знание дает ему твердость. Твердость такую, что мне становится страшно. А ему все равно. Ведь он – мужчина…

***

Я знала ее почти полжизни. Будучи худой двенадцатилетней девчонкой, я встретила ее впервые. И сердце заныло от предчувствия подлинной красоты. Ее губы волновали, звали… Глаза… Уже столько сказано про глаза. Груди… Свежие, только что распустившиеся, смущенно смотрели по сторонам, будто спрашивая, «можно, можно мы здесь побудем?»
Она была девушка, несмотря на свои двенадцать. Девушка в самом сладком смысле этого слова. В отличие от меня – костлявого существа, с торчащими, будто крылья, лопатками.
Мы подружились. Минутная слабость, яркое, и в то же время томительное восприятие подруги как женщины, прекрасной женщины – забылось. Так прошли десять лет…

***

И надо сказать, прошли не без толку. Мы учились, писали стихи, читали не всегда правильные книги и слушали не всегда правильную музыку. А потом спорили о ней. Взахлеб.
Вместе влюблялись в парней. Не всегда в одних и тех же, но всегда одновременно. Вместе начали курить и пить противозачаточные таблетки. Вместе бросили и то и другое. Как оказалось, не навсегда…
Без нашего внимания не обходились ни рок-тусовка, ни концерт симфонической музыки. Беспощадно и резко отметалась бездарность. Бездарность и серость – вот что раздражало. Раздражительность прогрессировала. На первом курсе университета нас разозлили серые стены. И тогда мы стали пробовать себя. Во всем. Начали со стен. После чего студенческая газета со скромной подписью «ТОС АГУ Звездочка» - скрыла обшарпанность казенных коридоров.
«ТОС» расшифровывалось как Творческое Объединение студентов ДВГУ, и объединяло оно только нас двоих. Тогда я не понимала, почему не примкнули другие. Сейчас думаю, что они нам были не нужны. Хорошо было проводить вечера вдвоем, в уютном свете электрических ламп, склонившись над листом ватмана. Было Дело! Всегда для того, чтобы нормально общаться, нужно было дело. Наверное, общаться хотелось так сильно, что этому требовалось оправдание…
От студенческой стенгазеты мы перешли к более серьезному, как тогда казалось, занятию – стали писать в бесплатную городскую ежедневку. Ярко выраженное техническое образование не помешало. Любовь к слову была, видимо, врожденной. Также как и любовь друг к другу… 
Кстати, именно любовь к слову нас объединила, не дала потеряться. Потому как жили мы в разных кварталах. А для человека, которому двенадцать, - это расстояние невероятное. И мы писали письма. Толстая пачка их до сих пор хранится у меня в архиве. С наивной и все объясняющей подписью: от Янки…

***

Журналистика пошла. Не знаю, насколько хороши мы были, но судя по отзывам, не бездарны. Главное, за это платили. А большие деньги, как известно, никого не делают хорошим малым. Это мы и доказали на опыте. Мне платили больше и хвалили чаще. Хотя… И это я знаю точно – она писала лучше. Просто таланту нет места там, где царит Халтура. Это мы тоже доказали. Истинный и светлый всегда отступает. 
А мне продолжали платить… Больше того платили мне и моему парню, который тоже в ладах с халтурой.
Деньги дают свободу. Наконец-то мы могли позволить себе то, что хотели. И мы позволили. А Янка… Она не входила в круг наших сиюминутных потребностей. Так происходит предательство Дружбы. Так предается Любовь.
Одного человека я променяла на другого, забыла, выкинула за кулисы времени. А он страдал, тосковал, ревновал и… жил своей жизнью. О том, что я была нужна, я узнала потом. И удивилась. Счастливый человек эгоистичен. За предательски прочной скорлупой счастья он не видит чужой боли. Даже кричащей боли близких.
Мой эгоизм был оправдан, а может, наоборот, приправлен невинностью. Этакой природной скромностью. Вечным неверием в хорошее отношение к себе. Детским комплексом, если хотите…
Она простила меня, но не забыла предательства. И эта незабытость уже до конца. Как татуировка…

***

Татуировка на ее щиколотке появилась в начале лета. Жар-птица, птица цвета ультрамарин или попросту долбоносик, как мы его нежно именовали. Он стал моим любимцем. Его хотелось ласкать, целовать и… смазывать детским кремом, чтоб не заболел. Он не болел. Он был синим и блестящим. С улыбкой и немного удивленно смотрел на нас. Не понимал, почему все так сложно…
Было, чему удивляться. И было, от чего плакать. Все чаще и чаще мы встречались втроем. Я, мой парень, Она… и еще долбоносик. Я любила их всех. И от этого хотелось не жить. Я ей говорила: «Ленка, а смысл?». Она отвечала: «Дура, кто же здесь его ищет». Но сама искала. Может быть, не смысл, а счастье. Или просто выход из тупика.
Временами она гнала меня. Срывалась, кричала… Дверь в ее квартиру оставалась закрытой. Я стучалась туда. По всякому. Стихами, звонками, текстами на пейджер, на автоответчик, песнями звезды Земфиры… «Так разбивалась гордость, на мелочь, об рифы… » А она как-то бросила: «Все это от безделья, надо получать второе высшее, надо учить английский, надо сдавать на права…» Надо, надо, надо, надо… Поезд по нервам, уставшим от надо…
А по субботам она уходила. До ночи. Ничего не объясняя… 

***

Но это было потом. Уже после ВУЗа. А до его окончания гремело беззаботное детство: четыре серьги в одном ухе, гитара, неистово рваные джинсы и ... Дело. Дело как оправдание аномально душевных встреч.
Параллельно с журналистикой Делом была педагогика. С педклубом мы отработали в пионерских лагерях около десяти летних смен. «Пьяная, помятая пионервожатая», - со знанием темы пел Бахыт Компот. Что нас туда влекло, не знаю… Может, любовь к детям, а может все та же… неосознанная… друг к другу. Там можно было не расставаться даже для перерыва на обед. 
Кстати, дети нас обожали. Да и как можно не любить вожатых, которые ругаются только из-за того, кому носить гавайскую рубашку. Это у меня как-то случился плановый сбой нервной системы: я решила, что Янка красивее меня в тысячу раз, и если я ей отдам свою рубашку, то она станет еще краше, а я соответственно, останусь убожеством. Рубашку я ей не дала и из-за этого впала в истерику. Надо сказать, что ни отсутствие, ни присутствие обычной ляпистой гавайки ничего изменить не могло, и это делало мою истерику окончательно бессмысленной. Тем не менее, подобные «сбои» со мной продолжали случаться.
Так, безобидное предложение вытереть некрасиво накрашенные губы, я приняла за изощренное оскорбление, и в течение трех долгих дней без перерыва слушала песенку Ляписа «Любови капец», испытывая одноименные ощущения. При этом бутылку подаренного Янкой пива я пролила на пол маршрутного автобуса, а купленную после этого водку вылила на паркет в своей гостиной. Вот такая нелюбовь к спиртному. А в остальном я, пожалуй, нормальный человек… 

***

Ненормальной временами казалась она. Нет, со стороны это не было видно. Со стороны она выглядела вполне благополучной, морально устойчивой, и до замирания красивой девочкой. Я не говорю про талант. Он тоже не был виден со стороны, хотя светился в глазах. И если посмотреть внимательнее. Не со стороны, а внутрь, то можно было согреться в его лучах. Или ужаснуться силой. В зависимости от угла наклона.
Я ужасалась. Но не талантом (им я гордилась), а необъяснимостью ее поведения.
Она была то трепетно-нежной, мягкой. Горячим шепотом дышала в щеку. Обнимала. Солнцами слов вдыхала в меня жизнь. То вдруг все менялось. Холодный камень. Гранит. Лед. И ни слова в ответ. Ни звука. Если все-таки начинала говорить, то хотелось превратиться только в страуса. Независимо от того, песок под ногами, снег или пепел…

***

Время сыпалось хлопьями, как пепел с ее сигареты. Иногда оно мерцало остатками слов, событий, впечатлений. Но чаще падало серой пылью, не прожигая душ, а только пачкая их.
Окончательно серым все стало, когда Янка пошла на работу. Свое воскресенье она дарила родителям, пять последующих дней жила в ожидании выходных, а по субботам уходила. До ночи. Ничего не объясняя. Детская карусель «Орбита». Все время по кругу. Не укачало бы.
На мою долю приходился вечер пятницы. Не так уж и мало, если подумать. И совсем ничего, если просто жить. Я предпочитала думать. Поэтому за вечером пятницы следовала бессонная ночь субботы…

***

Пятницы были похожи друг на друга как капли дождя. Неотличимые на глаз, но каждая со своей начинкой.
После работы мы заходили к ней. Вдвоем. Потому что я любила их обоих, а они не испытывали друг к другу явного отвращения… И начиналось…
Под крышей мы оставались недолго. По той простой причине, что видеть в своем доме никого кроме себя Янка не желала. Это был еще один выверт характера, приобретенный резко и непонятно почему.
Во времена радужной юности вся наша студенческая компания, любившая устраивать детские праздники и веселить песнями пенсионеров в электричках, постоянно жила у нее. Да и где же еще было жить? Но двери закрылись. И не было похоже, что мы ей просто надоели. Потому как нас перестали пускать уже после того, как мы перестали ходить. Компании не стало. У всех появилась работа, жена и прочие атрибуты оседлой жизни. Может, поэтому и закрылись двери любимого Дома. Обидно, когда твой мир гудит голосами друзей, как добрый мегаполис, а потом… тишина.
Но иногда казалось, что она просто заключила пари. И ровно через год все будет по-старому. Но… Нельзя два раза войти в одну и ту же реку. Друзей нет. Лишь мы втроем, каждую пятницу, как солнце закатится, чего-то ждем под луною… 
Впрочем, каждый из нас ждал своего. Простого Человеческого Счастья. И не будем вдаваться в подробности о том, чем оно являлось для нас. «Оставьте мою душу в покое»,- как сказал бы незабвенный Венечка. Хорошо было уже от того, что сегодня пятница, что мы сидим на ночной скамейке, у нас есть, что пить и что сказать друг другу…

***

Ближе к полуночи неодолимо влекло в кинотеатр. Обязательно в дорогой и элитный. На другом конце города. Это был рок, победить который не представлялось возможным. До кинотеатра мы доезжали, но войти внутрь не хватало средств. И мы продолжали свой интеллектуальный а-ля-фуршет в грязном подъезде ближайшего дома. Это было убого. И не потому, что подъезд. Их я насмотрелась и научилась ценить. А потому, что ей хотелось подарить не лестничную клетку, а целый мир. Поднять бы в небо, на руках, сделавшихся вдруг очень сильными, и показать мир, во всей его неудержимости и нежной влажности…
В такие моменты я казалась себе мальчишкой-подростком, полюбившим горячо, искренне и в первый раз…

***

Ранней весной я позвонила ей на работу и предложила встретиться. Я прождала пятьдесят пять минут. Ветер свистел в ушах, мокрый снег забивался за шиворот, а мне было жарко. Так быстро сердце гоняло мою нездоровую кровь. Она не пришла. Но, Господи, что я испытала от этого ожидания. И мандраж безнадежно влюбленного, и щенячью нежность при виде кого-то, издали напоминающего ее… А как смешно мне было представить себя со стороны… Пикантное зрелище, что ни говори, девушка, назначившая свидание девушке…
И все же… Эти переживания я сохраню, как первые стихи, не променяю их ни на какие колбасы, и никогда не посмею забыть.
Благодарю свою никудышную жизнь за то, что дает мне возможность любить…

***

Я не решалась прикоснуться к ней. Мне хватало взглядов, комочков фраз, оттенков интонаций, которых я все равно не понимала, однозначно воспринимая в свою пользу. Высшим наслаждением было взять ее за руку. И даже это она не всегда позволяла.
От такой недозволенности мое отношение к ней постоянно менялось, трансформировалось, пропитывалось новыми красками, наливалось живительным соком. Пока не достигло, наконец, пика подлинной своей глубины и ясной, спокойной силы.
Первое мое звериное желание целовать сменилось ласковым: понять, обогреть, растопить недоверие к жизни. Она была моим ежиком, который лежит на ладошке теплым пузом, и сердце щемит от его беззащитности, от доверчивой такой ласковости… Но малейший толчок, тусклый, неосторожный намек, и… ежик становился ежом. Выпустив колючки, впивался ими в итак уже стонущую, кровящую душу. Больно…

***

После одной из пятниц Янка написала стихотворение. Там было все. И пятница, и подъезд, и мы… Но какой тоской оно просвечивало! Какой болью и скулящим одиночеством! Я плакала. Никогда, ни одно литературное произведение, даже самое любимое и гениальное, не доводило меня до такого…
Мне казалось, что это стихотворение про меня. И грудь давило от жгучей безысходности, бессмысленности происходящего. Патовая ситуация. Я не могу ничего решить и ни на что решиться…
В то же время, остатками слабеющего уже ума, улавливала, что не я – герой романа, что я здесь не при чем, и даже не могу быть причем. От этого делалось еще хуже. Ревность к будущему, несуществующему еще ее любимому была горячечным бредом. Опасным симптомом, наводившим меня на мысль обратиться в лечебницу. 
Но… Как только появлялся мужчина во крови и плоти, про которого она могла сказать хотя бы: «Он мне просто нравится», - глупая ревность исчезала. Оставалось бескорыстное желание Добра. Забота о том, чтобы все у нее было. Чтобы все было хорошо.
Так я научилась любить не для себя, а для нее самой. Ни с чем не сравнимое чувство. Кристально чистое. Оторванное от земли.
Я готова была отдать все за то, чтобы увидеть блеск счастья в ее глазах. Но видела только отблеск… Я молилась, чтобы появился человек, тот самый «вантус», который согреет ее душу, очистит от накипи будней, раздует угольки любви… И я знаю, он появится… Вантус… Мужчина…
Пусть будет мужчина. Пусть даже она исчезнет от меня на несколько медовых лет. Пусть. Потом мы все равно будем вместе. Даже если окажемся на разных континентах, в разных часовых поясах, на соседних мирах… Такая любовь побеждает время…

***

… Я сказала о любви. Сказала ей. Девушке, которую считала прекрасной. Отказа не было. Не было ничего.
Тишина. Затихающий вдали стук колес…
… Жар, стыд, боль, тысячи осколков прошлой жизни. 
Я больше не могу без нее.